Царь горы

Зима приходила не сразу. Маленькие девочки долго не доверяли первому снегу и даже опасались его есть. Но вскоре их жизнь менялась, и им, конечно, казалось, что навсегда, ведь зима – это другая планета. Почти всегда было темно, и в этой темноте снег светился изо всех сил. Черное ночное небо покрывалось звездами. Можно было лежать на снегу в толстых шубах, раскидав в стороны руки и ноги, и смотреть на эти звезды, выдыхая над собой морозный пар. Зимние дни становились очень тихими, куда-то исчезали все звуки, все застывало вокруг. А солнце – желтое, или красное, ослепляло своим светом, окрашивало снег в голубой цвет и выкладывало на нем серые тени от деревьев. И все сверкало, делая больно глазам. Смотреть на снег можно было лишь щурясь. А снег лежал на всем: он покрывал собою весь мир, скрывая то, что было видно летом, весной и осенью. Сложно становилось узнать знакомые места: они превращались в белые холмы, которые врастали в укромных углах, пока все остальное заливало волнистое бескрайнее море из снега.

Засахаренные деревья неподвижно застывали, расставив ветки в тех позах, в которых их оставила осень. Они смотрели свысока на пушистые кусты, к которым налипали снежные комья и на сухую, желтую траву. Тонкие, похожие на веник, или прочные травинки уныло торчали из снежного одеяла. А дорожки, вытоптанные прохожими, со следами от коньков и санок, были похожи на блины, посыпанные сладкой пудрой. Это из-за того, что те места, где обычно ходили люди, зимой посыпались песком – так появлялись коричневые, будто от раскаленной сковороды разводы и круглые пятнышки, какие бывают на блинчиках. На белом холодном сахаре Крошкиного двора становились заметными, брошенные детьми мандариновые корки, потерянные варежки и, чудом сохранившиеся, но упавшие на землю, высохшие, скрюченные прошлогодние листья.

Зимой самой главной в жизни маленьких девочек становилась горка. Очень высокая, она стояла посреди двора, как главная достопримечательность здешних мест. Все дети, жившие в белом, розовом и даже сером домах, гордились горкой и считали ее своей. В одном месте у ее подножия была яма, которую называли трамплином, оттого, что скатываясь в этом месте, санки подпрыгивали, что было особенно опасно и здорово. Но даже Крошка, которая ничего не боялась и могла ходить за розовый дом опасалась делать это со своими полосатыми саночками, и уж тем более с тонкими «кардонками», найденными во дворе, или пластмассовыми салазками.

По выходным с самого послеобеденного времени, а в будни по вечерам, горка покрывалась детьми разного возраста, словно цветными муравьями. В розовых, черных, бурых и пятнистых шубках одинакового фасона, подпоясанные и обвязанные шарфами, в кроличьих огромных шапках, с выбившимися из-под них вихрами и косичками, краснощекие, как пупсы, с варежками, свисающими из рукавов на резинках, – дети из Крошкиного двора и всех окрестных дворов ползали вверх и вниз по скользкому льду горки, падали, поднимались и скатывались вниз, сбиваясь в кучу-малу. Кого-то периодически звали домой: обедать, ужинать, или делать уроки. Голоса мам, пап и бабушек сливались в один зов, которому противостоял визг и смех, стоявший на белой горке весь звездный вечер. Заканчивалось все обычно игрой в Царя Горы. Чтобы стать Царем, нужно было встать наверху и не давать никому забраться на горку. Обессиленные, мокрые и неповоротливые, малыши со своими санками пытались забраться наверх, но не могли – не только из-за Царя Горы, но из-за скользкого льда, усталости и собственного хохота.

Но самой большой зимней проблемой был вовсе не Царь Горы, не холод, не сырые насквозь после гуляния сапоги, варежки, комбинезоны, рейтузы, колготы и даже трусы. Самым ужасным были бабушкины платки, которые нужно было надевать под шапку! Из-за этих цветастых платочков, предательски выглядывавших из-за шапочного краешка, становилось плохо слышно, и совершенно невозможно было повернуть голову. Так, маленькие девочки и маленькие мальчики передвигались как снеговики, поворачиваясь всем телом. Поднимать руки получалось с трудом. Так, Крошкины подруги отряхивали снег со спин и боков друг друга, но все равно каждая из них была облеплена ледяной коркой, въевшейся в шубы и налипшей на штаны. Сапоги тоже полнились снегом, а ладошки были всегда сырыми, потому что варежки промокали уже через пятнадцать минут.

Крошка приходила домой совершенно мокрой, и все батареи в квартире тут же занимала ее одежда, с которой начинало капать, как из плохо закрытого крана. Сама же она, сняв шапку, походила на Пушкина: ее волосы скатывались в какие-то завитки и, прижатые платком к голове, напоминали короткую стрижку.

Чтобы можно было погулять подольше и не заходить переодеваться домой, куда, наверняка «загонят», Крошка и ее подружки изобрели особый способ. Они заходили на второй этаж Крошкиного подъезда, где на стене висела зеленая батарея, снимали там свои мокрые сапожки, шубы и даже штаны, и вешали их сушиться. Сами же в это время, они стояли на одной ноге, согревая руки, держась за горячую батарейную трубу. Проходившие мимо такого зрелища, Крошкины соседи по подъезду, ничего не говорили, видимо, все понимая. А маленькие девочки, переминаясь с ноги на ногу, посматривали в окошко с круглой решеткой на двор и горку, чтобы знать – не изменилось ли чего, нет ли взрослых мальчишек, и свободен ли самый лучший лед, который вел прямо к дворницкой будке в виде домика, стоявшего под боярышниковым деревом.

Так проходили сто тысяч темно-синих, звездных, белых, мокрых, детских зим с уймой съеденного, вкусного, как блинчики, снега…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *